Ученый Томас Гекели рассказывает, что, когда они высадились, из зарослей выбежала нагая белая женщина. Женщину звали Барбара Томсон. Четыре года назад он..
Обнаружив, что вытянутые передние ноги Кловер
представляют собой нечто вроде защитной стенки, утята попрыгали в это
убежище и сразу же погрузились в сон. Наконец в амбар, хр..
Книгу можно сравнить с виноградником, поливаемым или
дождем, или вином. Эта, как и все словари, относится к последним.
Словарь - книга, которая, требуя мало времени каждый день,
забирает много времени за годы. Такую трату не следует
недооценивать. Особенно если принять во внимание, что чтение,
взятое в целом, дело очень подозрительное. При использовании
книги ее можно чтением вылечить или убить. Можно сделать ее
более толстой или изнасиловать, можно изменить направление ее
течения, из нее постоянно что-то теряется, между строк под
пальцами исчезают отдельные буквы, а то и целые страницы, а
перед глазами вырастают, как капуста, какие-то новые. Если вы
вечером отложите ее в сторону, то назавтра можете обнаружить, что
в ней, как в остывшей печке, вас не ждет больше теплый ужин.
Кроме того, в наше время в распоряжении у человека нет столько
одиночества, чтобы он мог без ущерба читать книги, даже словари.
Но всему, а значит, и этому, есть конец - книга похожа на весы:
сначала вниз тянет правая чашка, а потом вдруг перевешивает
левая, и это уже навсегда. Так ее вес перемещается с правой руки
на левую, и в голове происходит нечто похожее - мысли
перемещаются из мира надежд в мир воспоминаний, и все кончено.
В ухе читателя остается только немного слюны из писательского
рта, которую принес ветер слов, с крупицей песка на дне. Эту
крупицу, как в ракушке, с течением лет будут обволакивать голоса,
и однажды она превратится в жемчужину, в сыр черной козы или в
пустоту, такую, при которой уши смыкаются, как створки моллюска.
Но это меньше всего зависит от песка.
В любом случае читать такую толстую книгу означает долго
оставаться в одиночестве. Долго оставаться без того, что вам
необходимо, потому что чтение в четыре руки еще как-то не
принято. Из-за этого писателя гложет совесть, и он пытается
искупить свою вину. Пусть та прекрасная особа с быстрыми глазами
и ленивыми волосами, которая почувствует себя одинокой, читая
этот словарь и пробегая сквозь свой страх, как через темную
комнату, знает, что ей следует сделать следующее. Со словарем под
мышкой в полдень первой среды месяца она должна подойти к
кондитерской на главной площади своего города. Там ее будет ждать
юноша, который так же, как и она, почувствовал одиночество, теряя
время на чтение этой книги. Пусть они вместе сядут за столик в
кондитерской и сопоставят мужской и женский экземпляры своих
книг. Между ними есть разница. Когда они сравнят короткую,
выделенную курсивом фразу последнего письма женского и
мужского экземпляра этого словаря, вся книга для них сложится в
одно целое, как партия в домино, и тогда она перестанет иметь для
них какой бы то ни было смысл. Они начнут бранить лексикографа,
но им не стоит слишком увлекаться этим из-за того, что последует
дальше, потому что то, что последует дальше, касается только их
двоих и стоит гораздо дороже,чем любое чтение.
Я вижу, как они раскладывают на уличном почтовом ящике
свои бутерброды и едят их, сидя обнявшись в седлах своих
велосипедов,
Птичка поет -- и я спою. Пой, птичка, -- и я спою...
Однако сейчас -- пора исцеления. Исцеления от ожидания, избавления от противления, спасения и от всех обещаний; но его сердце -- сердце убийцы, и это время его не тревожит. Ему все кажется бесполезным. Он не сможет бросить свое тело в этом месте, потому что презирает страсть к избавлению. Он убивает не для того, чтобы цветок снова принял форму цветка. Эти мысли, подобные порханию мокрой от утренней росы бабочки, едва заметно нарушают чинность его походки. Проплывает облако. Лес на щедром ветру размахивает белыми изнанками листьев. От всего этого убийце больно. И лес, и источник, и бабочки -- птички; -- всюду, куда ни кинешь взор, -- печальный пейзаж с цветами и птицами. Тропа и солнце. Все это раскрашивает образы времени. Наверное, то, что вызывает в нем боль, -- все-таки не раскаяние. То, что наполняет глаза его, его, настигающего жизнь, -- не раскаяние. Может, оно и есть его здоровье. Клинок его -- не всемогущ, его собственный клинок не способен убить даже это здоровье. Выглядело ли величественным презрение на его лице? А может, малодушием было его уваженье к страданиям? Душа его рыдает без причины, и когда для обладания самым изящным, что только есть на свете, начинает не хватать себя самого -- он снова кладет руку на свой клинок.
...месяца ...числа. ПЕСНЬ ВЫХОДЯЩИХ С РАДОСТЬЮ НАВСТРЕЧУ УБИЙЦЕ
Вот ветер принесло из царства мертвых. Плод неба сумрачного -- Солнце под ветром западным во всем своем сияньи закатилось (сияние порока наполняет нас, мерцая сквозь призывность этих форм): Чужое людям всем Чужое всем богам во всем теперь подобное цветку скатилось с грохотом. Навстречу зреющему -- выйди и силой этой на мгновение заплачь, и скорбью этой навсегда убей.
...месяца ...числа. УБИЙСТВО ГУЛЯЩЕЙ МУРАСАКИ
Чтобы убить ее, надо сперва убить этот пошлый костюм. До нее самой -- в сердцевине костюма, до самого сокровенного, спрятанного в его глубине, я не могу добраться: там внутри она уже мертва...
